Search

Три кругосветных приключения: «Погнали», «Как люди живут», «Белая амазонка». Почему именно в воскресенье шоу о путешествиях смотрят лучше, чем реалити и регулярные сериалы?

Потому что в понедельник — опять в клетку.
А в воскресенье можно представить, что ты не в вольере.
Путешествия — это свобода в нашем несвободном офисном мире.
А канал Пятница открыл окошко и через него дует в воображение.

Из нашей серии «Посты, ведущие в запой»

Иногда я возвращаюсь туда,
где когда-то был нужен.
Это не ностальгия.
Просто память ведёт как собака.

Там уже всё не то. Скамейка облезла.
Ты всегда садилась слева.
Я никогда не спрашивал почему.
Может, потому что там солнце дольше держалось.
А ты любила, чтобы было тепло.

Я говорил тебе про Гегеля.
А ты рассказывала про то,
как в детстве хотела стать библиотекой.
Не библиотекарем.
Библиотекой.
Чтобы внутри было тихо.
Я смеялся. А ты говорила:
«Дурак, ты не понял».

Сначала стали тише твои шаги.
Потом не было звонка.
А потом ты ушла.

Иногда, когда ветер дергает за ворот,
я думаю, что это ты.
Что ты просто злишься и хочешь сказать:
«Ты всё испортил, но я всё равно здесь».

Ты теперь в другом городе.
Может, не одна. Может, счастлива.
А я всё в этом старом пальто,
в котором ты прятала руки от холода.
А однажды спряталась в нем целиком,
когда пошел мокрый снег…

Сижу, разговариваю с тобой.
Иногда даже вслух.
Я говорю всем, что ты в другом городе.
Хотя на кладбищах не ставят вывесок с названием городов.

Закончил сводить два новых альбома Nico Cartosio.
Слушать больше не могу ни скрипки, ни виолончели. Хочу бас.
Жирный саб. Или олдскульные синты. Грязный рояль. Надрывный шансон.
Что угодно — только не симфоническое.

Посоветуйте трек, который у вас на репите уже неделю.

НАСЛЕДНИКИ И НЕДОСТОЙНЫЙ СЫН

Музыкальный хук, который наказывает тебя за то, что ты есть

Уже несколько дней вместо того чтобы писать оркестровки для своего нового альбома, я по ночам смотрю «Наследников».

Помните, как в детстве мальчишки во дворе спорили, чья тень длиннее? Так вот, мальчики выросли и устроили фестиваль зависти и соперничества. А сценарист Джесси Армстронг раз в десять секунд вонзает им шприц прямо в эго.

Но не Джесси здесь главный злодей. Я обвиняю композитора Николаса Бриттла в захвате заложников. Его мелодия хватает тебя за руку и уже не отпускает. Как он это делает? Сейчас разгадаем.

когда вступление — это завещание

Я всегда считал, что семейные войны за дедушкины заводы, пароходы и челюсть из чистой платины — это про других. А теперь понял: мелодия наследства звучит и во мне. Но она не про деньги. Она про мою ценность в глазах отца.
Для меня музыка Бриттла — музыкальная пощечина. Он влепил ее маленькому Нико, который всегда искал отцовской любви, но не всегда находил.

Кто-то из комиков сказал про мелодию Ника: «Похоже на фугу Баха, который работает не на Бога, а на совет директоров».
Музыкальная тема «Наследников» — даже не фуга, а фугу: красивая, хищная и потенциально смертельная.

Рояль вступает первым. Как Бог-Отец. Он говорит:
— Ну что же ты подвел меня, сынок?
Ледяной упрек в тональности до минор.
Потом подтягиваются дети: скрипки, струнные и духовые. Но это не дружная оркестровка, это наследственный спор. Здесь каждый хочет быть солистом.

Каждый раз, когда звучат первые ноты вступления, я как будто вхожу в комнату памяти, которую не хотел открывать.
В ней всё осталось, как было: треснувшее пианино, пыль и повисшее без ответа «отец, прости».

И всё это — только за первые тридцать секунд вступления.
Cm - Ab - Fm - G

симфония из мух, камней и отцов

Когда я учился в музыкальной школе, мы с ребятами на спор «играли темы». Ты садишься за рояль, а тебе одноклассники кричат: «Сыграй, как жужжит муха в стакане». И ты сидишь, потеешь, подбираешь это жужжание.
А потом уже сам кричишь парню за…

Раньше я был уверен, что это только наша игра.
А сейчас думаю: может быть, Николас тоже в неё играл.
И кто-то однажды крикнул ему: «Сыграй, как звучит молчаливый упрек отца».
И он сыграл. А HBO это записали.

В первом комментарии — советы начинающему композитору от Ника Бриттла.

Рыболовно-философский журнал «Грузило» представляет:

Мне было восемь. Или девять. Или целая жизнь назад.
Был август. Последнее лето, когда в меня ещё не залез страх.

Мы снимали дачу в Абрамцево. Она жила по соседству — во втором доме, с террасой. Её звали Вера. Ей было одиннадцать.
Когда она сидела на крыльце, в белом платье, обняв колени, я думал: вот бы навсегда…

Она никогда не заигрывала, не строила глазки. Просто смотрела. И я замолкал. Это был взгляд, который не пытался меня оценить. Я не знал, что так бывает.

Мы никогда не целовались. Мы строили шалаш из полотенец, бегали босиком, ели персики липкими пальцами — и я смотрел, от как сок стекает по её запястью.
Однажды она посмотрела на меня и сказала: «Ты мне…

Наступил последний день августа. Она стояла на веранде и рисовала пальцем на стекле. Я помню, как она закрыла глаза и сказала: «Не смотри на меня, когда я грустная».

Наутро я пришел попрощаться. Она сидела у стола. Не улыбалась. Просто сидела. Я видел, как её рука лежала на скатерти, как будто боялась пошевелиться.
Почему-то именно это я запомнил. Не её…

Она уехала. Мама сказала: «Ты ведь знал, что это ненадолго». Я кивнул. Но внутри — ничего не кивало.

Прошло много лет. Однажды я оказался в галерее. Люди шли мимо, переговаривались. И вдруг я увидел…
Она сидела у стола. Белая скатерть. Рука на столе. Этот взгляд.
И я понял: это она.
Та, которую я так и не смог забыть.
На столе…

Да, я никогда не жил с ней. Не целовал её.
Но разве это важно?
Если всё, что было между нами, — до сих пор живёт на этой картине.

Часть 2. Циничная

ПРОДАЕТСЯ ДЕВОЧКА С ПЕРСИКАМИ
Продюсерская стратегия для арт-рынка