ЧТО-ТО ОГЛОХЛО ВНУТРИ

Я начинал с романтической версии Николая Кузнецова.
Он играл так, будто каждый его палец влюблен.
Потом я нырял в космический холод Григория Соколова.
И под конец шел на богослужение к Эмилю Гилельсу.
Судя по сгущавшейся тьме, я причащался.

Пару недель я держался на этой прелюдии как на капельнице.
А потом глухота в сердце.
Бах стал пластмассовым.

Я сменил семь антидепрессантов, пять терапий и три религии. Кое-как встал на духовные костыли.

Я захотел выяснить, куда исчезло то, что заставляло меня замирать и плакать. На этом пути я встретил веселых атеистов, которые режут душу на графики: химиков, нейробиологов, аптечных барыг.
И всем я задавал вопрос, которого вежливо избегали даже на похоронах Баха: почему внутри больше не звучит?

Сами уши были вне подозрения.

Я начал своё расследование как композитор, а закончил в окровавленных перчатках на месте преступления.
Я готов был сказать, кто убил во мне музыку.

Версия первая. Убийца: биология.
Музыке стоит лишь коснуться нас, а внутри уже взрыв на складе химикатов.
Звучит пронзительная нота, сердце останавливается, и мозг заливается счастливой эндогенной химией.
Но если ты выгорел, тебе в этом баре больше не нальют.
Даже если Моцарт поцелует тебя прямо в прилежащее ядро, дрожи не будет.
Организм отказывает тебе в праве трепетать.

Версия вторая. Украден ключ от красоты.
Музыка — единственная территория, где я могу плакать без разрешения. Но когда мозг истощен, он включает защиту от перегрузки. И ты не можешь заплакать, даже если в колонках «Дидона и Эней». Потому что внутри броня.