РОЗОВЫЙ ГЕНОЦИД

И вот спустя годы я включил фильм «Барби», а там утренний розовый свет, сахарные улыбки. Камера ведёт нас сквозь мир, где никто не умирает. И вдруг какой-то сбой. Как будто опиаты подействовали.

Барби идёт медленно, неуверенно. И даже камера спотыкается вместе с ней. Оператора подписали на детский утренник, а тут внезапно — Шекспир.

Музыка перестаёт быть фоном и превращается в ASMR-молитву. Билли Айлиш начинает петь «What Was I Made For?»
Поет тихо-тихо, чтобы мама не услышала. И мы замираем.

Почему это работает? Традиционный симфонический оркестр прозвучал бы здесь как вопль Олега Монгола в библиотеке Ватикана. А голос Билли — это тихая боль, которая разрастается в душе пластмассовой девушки.

Барби впервые слышит музыку, которая не хочет её утешить.
Сама песня написана в до мажоре, но звучит как сомнение, потому что мелодия крутится вокруг третьей минорной ступени.

Если бы этот фильм снимали глухие говнари, они бы непременно врубили весь арсенал: тромбоны, трубы, тубы. На композиторском сленге это называется «This is the moment!»
Но у продюсеров хватило мужества дать музыке медленно дышать.

Billie поёт:
Think I forgot how to be happy…
I’m sad again, don’t tell my boyfriend…

Это как записка на холодильнике: «Я грущу, но это пройдет. Просто подожди».

ВРЕДНАЯ ДЕВОЧКА

В тот день дочь маминой подруги устроила мне настоящий розовый террор. Она снова и снова ставила на клавиатуру свою куклу:
— Поиграй для неё. Поиграй для Барби.
— Что же тебе сыграть, милая девочка? Представь, что тётя Барби вернулась ночью с банкета.

Я попробовал сыграть так, будто туфелька Барби едва держится на ноге. В правой руке — лёгкий ритм триольками. В левой — неспешная поступь, как в Gymnopédie Эрика Сати.

Она заулыбалась. И я подумал, что пыткам конец.
Но я забыл, что у этой блондинки есть парень.
Мне на руки усадили пластикового пихорька:
— А теперь она влюбилась в Кена. Сыграй!