РОЗОВЫЙ ГЕНОЦИД

РОЗОВЫЙ ГЕНОЦИД

Я хотел сказать: «Сейчас я расчленю твою тётю Барби и скормлю останки кастрированным котам Юрия Куклачева».
Но сказал: «Конечно, солнышко. Сейчас я тебе сыграю, как Барби танцует и как она обнимает Кена».

Тридцать лет назад я сидел за фортепьяно и разучивал фугу Баха. А дочь маминой подруги ставила свою куклу мне на клавиши и говорила:
— Поиграй для тёти Барби.

Я смотрел на пластиковую блондинку и пытался извлечь из неё звук. Постепенно складывался саундтрек: Барби в очереди за трусами «Неделька», Барби смешивает боярышник и «Букет Кубани», Барби работает доступной тётей на Тверской.

И вот спустя годы я включил фильм «Барби», а там утренний розовый свет, сахарные улыбки. Камера ведёт нас сквозь мир, где никто не умирает. И вдруг какой-то сбой. Как будто опиаты подействовали.

Барби идёт медленно, неуверенно. И даже камера спотыкается вместе с ней. Оператора подписали на детский утренник, а тут внезапно — Шекспир.

Музыка перестаёт быть фоном и превращается в ASMR-молитву. Билли Айлиш начинает петь «What Was I Made For?»
Поет тихо-тихо, чтобы мама не услышала. И мы замираем.

Почему это работает? Традиционный симфонический оркестр прозвучал бы здесь как вопль Олега Монгола в библиотеке Ватикана. А голос Билли — это тихая боль, которая разрастается в душе пластмассовой девушки.

Барби впервые слышит музыку, которая не хочет её утешить.
Сама песня написана в до мажоре, но звучит как сомнение, потому что мелодия крутится вокруг третьей минорной ступени.

Если бы этот фильм снимали глухие говнари, они бы непременно врубили весь арсенал: тромбоны, трубы, тубы. На композиторском сленге это называется «This is the moment!»
Но у продюсеров хватило мужества дать музыке медленно дышать.

Billie поёт:
Think I forgot how to be happy…
I’m sad again, don’t tell my boyfriend…

Это как записка на холодильнике: «Я грущу, но это пройдет. Просто подожди».

ВРЕДНАЯ ДЕВОЧКА

В тот день дочь маминой подруги устроила мне настоящий розовый террор. Она снова и снова ставила на клавиатуру свою куклу:
— Поиграй для неё. Поиграй для Барби.
— Что же тебе сыграть, милая девочка? Представь, что тётя Барби вернулась ночью с банкета.

Я попробовал сыграть так, будто туфелька Барби едва держится на ноге. В правой руке — лёгкий ритм триольками. В левой — неспешная поступь, как в Gymnopédie Эрика Сати.

Она заулыбалась. И я подумал, что пыткам конец.
Но я забыл, что у этой блондинки есть парень.
Мне на руки усадили пластикового пихорька:
— А теперь она влюбилась в Кена. Сыграй!

Я был молод, говнист и решил положить конец этому кукольному балету:

— Сейчас я тебе сразу сыграю, как Барби и Кен умирают в один день.

И заиграл средневековый канон Dies irae. Так страшно, как мог.

А ведь я был в шаге от того, чтобы придумать, как Барби плачет. Но не придумал. Потому что 30 лет назад никто не верил, что из пластика можно выжать слезу.
Студия Warner Brothers поверила. И продала эти девичьи слезы во всех кинотеатрах планеты.
Это была печаль в розовом. Как леденец с феназепамом.

PS
Какой вывод я из этого сделал?

Теперь, придумывая идею, я всегда использую продюсерский прием «what if?»
Что если... и дальше подставляю то, что невозможно представить. Барби плачет. Кинг-Конг боится высоты. Русалочке пришили ноги, но у неё аллергия на обувь.

.