РОЗОВЫЙ ГЕНОЦИД

РОЗОВЫЙ ГЕНОЦИД

Я хотел сказать: «Сейчас я расчленю твою тётю Барби и скормлю останки кастрированным котам Юрия Куклачева».
Но сказал: «Конечно, солнышко. Сейчас я тебе сыграю, как Барби танцует и как она обнимает Кена».

Тридцать лет назад я сидел за фортепьяно и разучивал фугу Баха. А дочь маминой подруги ставила свою куклу мне на клавиши и говорила:
— Поиграй для тёти Барби.

Я смотрел на пластиковую блондинку и пытался извлечь из неё звук. Постепенно складывался саундтрек: Барби в очереди за трусами «Неделька», Барби смешивает боярышник и «Букет Кубани», Барби работает доступной тётей на Тверской.

И вот спустя годы я включил фильм «Барби», а там утренний розовый свет, сахарные улыбки. Камера ведёт нас сквозь мир, где никто не умирает. И вдруг какой-то сбой. Как будто опиаты подействовали.

Барби идёт медленно, неуверенно. И даже камера спотыкается вместе с ней. Оператора подписали на детский утренник, а тут внезапно — Шекспир.

Музыка перестаёт быть фоном и превращается в ASMR-молитву. Билли Айлиш начинает петь «What Was I Made For?»
Поет тихо-тихо, чтобы мама не услышала. И мы замираем.

Почему это работает? Традиционный симфонический оркестр прозвучал бы здесь как вопль Олега Монгола в библиотеке Ватикана. А голос Билли — это тихая боль, которая разрастается в душе пластмассовой девушки.

Барби впервые слышит музыку, которая не хочет её утешить.
Сама песня написана в до мажоре, но звучит как сомнение, потому что мелодия крутится вокруг третьей минорной ступени.

Если бы этот фильм снимали глухие говнари, они бы непременно врубили весь арсенал: тромбоны, трубы, тубы. На композиторском сленге это называется «This is the moment!»
Но у продюсеров хватило мужества дать музыке медленно дышать.