БЕСКРАЙНЯЯ ПЛОТЬ Часть 2

Тело, которому наконец дали роль
Помните, однажды вы валялись дома, смотрели фильмы про войну, и только на шестом у вас побежали мурашки? Не от того, что танк попер прямо на вас, а когда вы увидели крупный пот на лице солдата и его поры. Как говорят в исправительной колонии Снежинка, это сеанс! Тело не врет. Тело становится главным героем сериала. А душа? Не прошла кастинг — плохо держит свет. За время локдауна я разъелся до 160 килограммов. Шестьдесят лишних. Я ношу на себе взрослую женщину. Совершенно мне незнакомую. Увы, я кормил тело так часто, что оно начало считать меня шведским столом. Теперь кормлю его обезболивающими, чтобы тело, которое не врет — с одышкой, с ломящей, как у беременной, спиной — немного прикрутило честность. Когда сюжет начинает вонять
Стриминг — это современный Ватикан, где клянутся на крови и причащаются Macallan Rare Cask. Платформенные сериалы — настоящий наркотик для нервной системы. Они бьют по обонянию — чтобы мы чувствовали вонь трупа в «Настоящем детективе». Они бьют по ушам — чтобы мы слышали, как в «Ходячих мертвецах» пережевывают кишки. Был год, когда казалось, наши продюсеры вот-вот прорвутся на Netflix. Федорович и Никишов снимали для них «Анну Каренину». Саша Цекало пристроил своего «Мажора». Мой друг-сценарист предложил им триллер про экзорциста. Там был интересный high-concept. Но ему отказали: «Слишком много морали, мало телесного ужаса».

Сегодня сценарный канон требует сакральной троицы: алая плоть, влажный эпителий и приглушенный стон морали. Если раньше кровь ассоциировалась с жертвой, пот — с трудом, а сперма — с продолжением рода, то сегодня все это просто текстуры. Старик, который продает сюжеты
Он не просто учит драматургов. Роберт Макки — это Карл Маркс для сценаристов: все его цитируют, но почти никто не читал. Мы пригласили его натаскать наших сотрудников. Я с порога завел свою песнь песней: как продать наш сериал Netflix или HBO? Он сказал:
— Ваши сценаристы пишут про душу (и мне нравится ваша школа), но платформам нужно про вены, запахи и шрамы. И добавил про Каренину:
— Лев Толстой описывал, как Анна Каренина чувствует запах кожи Вронского. Но для HBO этого мало: им нужна сцена, где она чувствует, как его кожа пахнет именно в сравнении с мужем — и это будет не метафора, а жгучая физиология. Зритель должен понять разницу ноздрями. В тот день до меня окончательно дошло, что крупный кадр вспотевшего лба важней пяти страниц экспозиции. В детстве мама сразу же определяла, что я вру. Когда я рассказывал, что почистил зубы, не проспал школу и бросил дрочить — у меня горел лоб. В «Чернобыле» герой Склярского не говорит про страх радиации — он выдергивает зуб, и тот крошится. В вашем сценарии герой жертвует собой ради любви? Скучно. Пусть отрежет палец жене, чтобы примерить ее кольцо любовнице — вот это HBO. Романтизм умер. Его посадили на кол в первом акте, а в третьем — кремировали.

Настоящая любовная жертва в XXI веке — это побрить лобок на крупном плане. Все остальное — драмкружок. Секс, о котором я так и не написал
Должен признаться: за всю жизнь мне не удалось написать ни одного стоящего текста про близость. Я начинаю, пишу, но ощущение, будто пишу в презервативе. Мама в детстве говорила: «Коля, пиши аккуратно!» Вот я и пишу аккуратно, хотя время от времени герои все же должны неаккуратно чпокаться. Помню, в седьмом классе мне нравилась девчонка, которая жила на три этажа выше. Мне исполнилось 12, я был наэлектризован и возвышенно мудаковат. Каждый раз, когда слышал, как она спускается — выходил на лестничную клетку. Однажды решил произвести впечатление: вышел в трусах и алой гардине. Она спросила: «Вам холодно?» Я сказал: «Я писатель, я несу тепло!» Она потом вышла за коллектора. Откуда этот затык с описанием телесности? Ведь еще в первом классе я написал на парте: «хуй». А что это, если не язык тела? Но так уж устроен русский писатель: даже если он в начале романа пишет «хуй», то в конце он точно не выстрелит. Будет долго объяснять, как отличить акт свободы от грехопадения. Короче, превратит «хуй» в экзистенциальный кризис. Пока был жив великий старик Лимонов, я навещал его на Курской. Это был единственный честный ёбарь русской литературы. Я попросил дать мне совет, он сказал: «Пиши, будто в тебя вселилась простыня, пахнущая женщиной». Мы умеем писать про душу, потому что верим в ее существование.

HBO знает: продаются только пот, кровь и бешеный пульс. Когда рынок не верит в душу, а сердце сдано в утиль, обнаженное тело — последняя правда. И единственный способ выжить — спрятаться под кожу. В пульс. В ту самую дрожь. Грязь можно смыть. Власть — не отмоешь. В Москву приехал сценарист Нейл Ландау. Его семинар шел несколько дней. За это время нужно было сделать домашку. Я схитрил и принес заранее написанные сцены. Там была драма. Там был экшн. Он полистал, вернул мне бумаги, и я снова услышал этот диагноз:
— У вас в сценарии не живые люди, а концепции. Напишите одну телесную сцену. Я разозлился. Ладно, — думаю, — я тебе напишу живую сцену! Про того, кто живее всех живых. И пошел в Мавзолей. Когда не умеешь описывать страсть — иди к мертвым. У них хотя бы нет возражений. Я сделал вид, что развязался шнурок. А сам смотрел, как розоватый вождь томится под прозрачным cloche. Я вспомнил, как стоял здесь в 5-м классе. Я был юнкором школьной газеты и писал заметку про дедушку Ленина: «За стеклянной перегородкой лежал Владимир Ильич Ленин — наш великий вождь и учитель. Он выглядел спокойным и мудрым, будто просто спал». Теперь мне было 40. Это была моя вторая попытка:
«Кожа — матовая, как крем от Dior». «Губы — чуть приоткрытые, как будто вот-вот вздохнет». «Воротник кителя натирает шею, оставляя розоватый след — искусная работа гримера». «Бедра чуть развернуты, словно в момент последнего вздоха он собирался повернуться на бок». Ландау прочел и сказал:
— Ты псих.

Можно было просто описать, как ты потеешь. Но мне нравится такая шиза, она работает. Я сдал экзамен по телесности. Но сценарным сексом так и занялся. Я — ребенок русской литературы. И во всем виноват ее «высокий стиль». Я пишу, как будто за окном сексуальная революция, а на мне пижама с Достоевским. А ведь любовь начинается не с метафизики, а с дрожи в пальцах, запаха волос, неловкого смеха, когда зубы сталкиваются при поцелуе. И в этот момент они становятся настоящими. Потому что ни один из них не отпрянул. Для блогеров и копирайтеров
Сегодня быть копирайтером — это как быть священником на Патриарших: ты продаешь смысл, в который сам давно не веришь. Но телесность — это про настоящее доверие. Сегодня люди верят не словам, а дрожи в голосе, вспотевшему лбу и случайным оговоркам. Хочешь, чтобы тебе доверяли? Покажи, что ты живой. Как применять:
Пиши про тело, а не про душу. Вместо «Я была счастлива» — «Я смеялась так, что потом болели щеки». Добавляй неловкие детали. «Я заплакала, а тушь потекла прямо на новый айфон» (или брекеты зацепились за интимный пирсинг). Это делает историю настоящей). Для маркетологов:
Телесность — это виральность. Скажу как продюсер: в личных разговорах и в соцсетях люди делятся только тем, что вызывает физиологическую реакцию: смех, отвращение, возбуждение. Хочешь до них достучаться? Не трахай их мозги концепциями, сразу переходи на язык тела.