Почему фортепьяно лжёт,

Почему фортепьяно лжёт,
когда ты пытаешься признаться в любви?

В детстве меня очень пугал рояль. Первая музыкальная школа была в Доме Офицеров. Рояль стоял в пустынном пыльном коридоре. Его прятали под чёрной материей, как цыганскую вдову. Он был древнее школы.

Когда все уходили, я осторожно подбирался к нему, приподнимал чехол и пытался одним пальцем вслепую подобрать «Ballad for space lovers».
Деревянный монстр сопротивлялся: басы гудели, клавиши стучали. Я учился его укрощать.

Я чувствовал: в этом инструменте заперт чей-то последний вечер, чья-то попытка сыграть прощение. Но я не мог их достать: во мне самом ещё не было драмы.

Когда ты влюблен, руки сами тянутся к клавишам.
Тебе кажется, что фортепьяно поможет выразить твои чувства.
Но этот чёрный гроб лжёт с первой секунды.

Фортепьяно только притворяется певцом. На самом деле это ударный инструмент.
Оно не дышит, не знает, что такое тянуть звук подобно скрипке или виолончели. Не умеет удерживать на губах дрожащее слово.

Фортепьяно, в отличие от голоса, не знает, что ты любил.
Всё, что мы слышим как нежность, рождается не из самого звука. Пианист имитирует нежность, замедляясь, ускоряясь, связывая звуки педалью.

Если ты не любил, не страдал, но пытаешься «сыграть любовь», инструмент начинает сопротивляться. Он фальшивит, врёт, хотя ноты правильные.

Особенно это заметно в романтизме: у Шопена, Шумана, Брамса, Мендельсона.
Там всё построено на трепете. Многие пытаются подменить подлинную боль, играя «красиво». Как это делает ванильный Лан Лан.