Если бы я хотел увлечь мою дочь поэзией, я бы искушал ее как древний змей. Я бы

И тогда выяснится: когда Ахматова приезжала из Ленинграда в Москву, она останавливалась у Ардовых на Ордынке. Там устраивали весёлые вечера: «ахматовки».
А больные седоки с утра будут еще больше болеть.
Это крепко выпившие гости, включая Бродского и Наймана, разъезжаются по домам.

Дополнительное задание для тебя, дочь: узнай, как именно пила водку Анна Андреевна Ахматова. Ты удивишься.

Закончила с Бродским? Берись за Мандельштама.
Помню, когда мы запустили на НТВ «Программу Максимум», нас атаковала телекритик Ирина Петровская. Она обвиняла нас в каннибализме и сатанизме. Я решил ей ответить стихотворением «Сохрани мою речь»:

Лишь бы только любили меня эти древние плахи!
Как нацелясь на смерть городки зашибают в саду,
Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе
И для казни Петровской в лесах топорище найду.

Возлюбленная дочь! Раз в неделю бери новое стихотворение и расшифровывай его. Как искусная, непревзойденная шпионка.

Меня как-то спросили: зачем поэт шифрует?
Почему нельзя просто сказать: «Мне грустно, деревья голые, жизнь кончена»?
Дело в том, что поэт живет в языке. И как любое жилище, язык имеет стены, углы, чердаки и подвалы. Шифр — это дверь в ту комнату, куда не заглядывает прямой свет.

Поэт не разжевывает смысл, потому что предполагает в читателе равновеликую душу.
Привыкая к тому, что слово у поэта всегда означает чуть больше, ты тренируешь мышцу, необходимую для выживания.
Ты учишься слышать второй и третий план в любой речи. В речи возлюбленного. В речи политика.
Тот, кто не умеет читать стихи, обречен быть обманутым газетой.