КАК Я ОТКЛАДЫВАЛ КАЗНЬ

На фотографиях, где мне три года, у меня глаза, полные древнего ужаса. Как будто в кармическом лифте кто-то поджег все кнопки и я приехал не на свой этаж.

Я не выходил из комнаты. В основном молчал. Слушал, как мухи бьются о стекло. Было подозрение, что у меня задержка в развитии.
Врач сказал моей маме:
— У вашего ребенка дебильность.
Он произнёс это с профессиональной скукой.

Мать грохнула кулаком по столу. И в доступной форме объяснила врачу первой категории, что он хуежопый говноз.

— Сынок, ты должен знать, — сказала она, когда мы садились в трамвай, — я тебя никогда не брошу.
И этот же вечер укатила к тете Тамаре веселиться и пить кагор.

Впервые в жизни я почувствовал, что за меня кто-то дерётся.
Мама занималась со мной математикой, химией, природоведением. И все это для того, чтобы кагор я научился пить сам.
Потихоньку жизнь начала вытаскивать меня за шкирку во двор и заставляла смотреть людям в глаза. Интроверта выталкивали на сцену.

Я рос в квартире-библиотеке, где со всех сторон надо мной нависали книжные шкафы. Оставшееся место занимало старинное фортепьяно. Так что моё детское желание стать писателем и композитором можно расценивать как форму борьбы с клаустрофобией.

Но я сбежал в продюсирование. И все эти двадцать лет рядом со мной, по обе руки, стояли две виселицы. Одна называлась «писатель». Другая — «композитор». С каждой на моё горло была накинута петелька. И вот из этого положения я вкрадчиво спрашивал себя: если ты писатель, то где, сука, твоя литература? А если композитор — где музыка?