Рыболовно-философский журнал «Грузило» представляет:

Буэндиа стоял у стены — и вспоминал лед.

Так вспоминают не события —
так вспоминают всю свою нелепую жизнь.

Здесь в одной фразе помещается вечность:
прошлое («тот далекий вечер»),
настоящее («вспомнит»),
будущее («перед расстрелом»).

А еще в этой фразе есть миф.
Человек перед смертью вспоминает, как впервые увидел лед.
Почему лед? Потому что это чудо для мальчишки, выросшего среди пыли и мандариновых косточек.
А еще — лед исчезает, как исчезает все, что когда-то казалось вечным.

В детстве, будучи слабоумным, я какое-то время думал, что «лед» у Маркеса — это фруктовое мороженое.

Стоя у стены в ожидании расстрела.

Эта фраза создает миф.
Ты еще не знаешь, кто такой Буэндиа.
Но ты уже чувствуешь, что он легенда.
Сначала миф, потом детали
(как говорил профессор Гаспаров в первую брачную ночь).

В литературе это работает так: товарняк сшиб Анну Каренину прежде, чем она успела обматерить Толстого.

А в кино это — летящие по небу брюки из сериала «Во все тяжкие». Это первая сцена: брюки летят в небе. Никаких титров, никаких пояснений. Но ты уже никуда не сбежишь.

Буэндиа стоял у стены — и вспоминал лед.

Копирайтер бы заорал:
«Маркес сделал идеальный лид-магнит: первая строчка создает дефицит времени и обещание боли».

Мне было четырнадцать. Или двенадцать. Я тогда часто врал, чтобы было драматичней. Отец дал мне эту книгу со словами: тебе все равно делать нечего. Я прочитал первую фразу — и закрыл.
Я лежал в темноте, почти не дыша, и чувствовал, будто это меня поставили к той самой стене. Хотя моя стена граничила с туалетом. А в нашем туалете меня бы никто не расстрелял.
Одной строчкой Маркес уложил меня на лопатки. Я заучил эту фразу наизусть и еще целый год выебывался перед девочками.
Но до сих пор путаю, где ударение в фамилии Буэндиа.

Помню только, что не там, где мне его хочется поставить.