Сидел сегодня в саду, щупал травинку ногой. Зелёную траву нынче только в своём с

Лондон, кстати, это чувство знает. Единственный отрезок, когда этот город был по-настоящему единым, — это Блиц. Бомбёжка.

Местные прабабушки до сих пор вспоминают затемнение с какой-то странной теплотой: сидели в темноте, делились последним, все были нужны. Blitz spirit — их главный тёплый миф двадцатого века.

В моей фантастике всё то же самое, только бомбы не падают с неба, а небо и есть бомба.

Я не обольщаюсь. Единение «сверху» — это всегда кто-то решает, кто попадёт на ковчег. Это карточки, очереди, «куда вы лезете без пропуска». Была бы и низость, и стукачество, и продажа детей, чтобы выжить, и чёрный рынок воды.

Но люди, прошедшие через настоящее общее горе, вспоминают его теплее, чем мирные десятилетия сытости до и после. Не потому что было хорошо. А потому что это объединяющая история.

Но, к сожалению, это счастье работает, только пока горит. Цивилизация побеждает, и академгородок превращается обратно в бюрократию. Вернётся безработица, потому что великая стройка кончилась. Строили огромной толпой, но построенное почему-то опять принадлежит единицам. Люди, которые вчера плечом к плечу тянули один канат, начнут делить, кому какие пентхаусы на терраформированном Марсе. Смысл рассосётся, как только исчезнет угроза, которая его создала.

То есть для полного счастья человечеству нужно одно: чтобы угроза исходила не от других людей и чтобы она никогда не кончалась.

Прикол в том, что угроза у нас уже ровно такая. Не от других людей. От неба, воздуха, воды и космоса. Она повсюду — снаружи и внутри нас. И не кончится при нашей жизни. Требование для счастья выполнено почти в полном объёме. Осталось за малым: единением.

Возможно, о чём-то таком думал и Адам Маккей, когда уселся писать Don't Look Up..

Потом я очнулся и продолжил писать промпты...