Сидел сегодня в саду, щупал травинку ногой. Зелёную траву нынче только в своём с

Происходит рывок сразу во всём: в энергии, в материалах, в еде, в самом том, как мы договариваемся друг с другом. Инструменты приходится изобретать по ходу, и это не тормозит, а разгоняет: нет ничего бодрее, чем задача, которую ещё никто не умел решать, но надо.

Как Манхэттенский проект, только не против кого-то и не за группку людей на клочке земли, а за всех. Как академгородок, только размером с целую планету.

И тогда невероятно сжатая пружина целой цивилизации разжимается, и люди не только охлаждают планету, подспудно защищая её от астероидов и комет, но и заселяют всё вокруг. Ну или хотя бы остальные планеты нашей системы, для начала.

Парадокс в том, что события страшные, исход, скорее всего, трагический, а вот время этого сопротивления, при настоящем единении, было бы самым счастливым отрезком в истории человечества.

Потому что исчезла бы вся мелочь. Статусные игры, споры о том, кто виноват, мучительный выбор из ста сортов йогурта и вопрос «а в чём моё предназначение», который мучает в основном лиц на пересечении сытости и неначитанности. При 34... 44... 54... градусах и горящих парках всё это как-то отпадает само.

Никакой безработицы: все при деле, и не только учёные. И пекарь, и водитель, и учитель. Потому что всё, что ты делаешь, вшивается в одно общее дело. И в кои-то веки у всех есть смысл: большой и общий. И не надо искать его по психологам. Он просто есть, как воздух.

Лондон, кстати, это чувство знает. Единственный отрезок, когда этот город был по-настоящему единым, — это Блиц. Бомбёжка.

Местные прабабушки до сих пор вспоминают затемнение с какой-то странной теплотой: сидели в темноте, делились последним, все были нужны. Blitz spirit — их главный тёплый миф двадцатого века.